- Ну-с, так, значит, ничего? - иронически спросил он. - Отец,- резко сказала Вера, приподнимаясь на постели,- ты знаешь, что я люблю тебя и мамочку...
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
В день своего появления на свет он уже, что называется, вышел в тираж. Есть страны, где люди доживают до глубокой старости: в Нейи-сюр-Сен стариками рождаются...
Лишь под горами пыль клубится. Черкесы побежденны мчатся, Преследоваемы толпой Сынов неустрашимых Дона, Которых Рейн, Лоар и Рона Видали на своих брегах, Несут за ними смерть и страх. XI Утихло все: лишь изредка Услышишь выстрел за горою; Редко видно казака, Несущегося прямо к бою, И в стане русском уж покой. Спасен и град,, и над рекой Маяк блестит, и сторож бродит, В окружность быстрым оком смотрит И на плече ружье несет. Лишь только слышно: "Кто идет", Лишь громко "слушай" раздается; Лишь только редко пронесется Лихой казак чрез русский стан. Лишь редко крикнет черный вран Голодный, трупы пожирая; Лишь изредка мелькнет, блистая, Огонь в палатке у солдат. И редко чуть блеснет булат, Заржавый от крови в сраженье, Иль крикнет вдруг в уединенье Близ стана русский часовой; Везде господствует покой.
ПРЕСТУПНИК
Повесть "Скажи нам, атаман честной, Как жил ты в стороне родной, Чай, прежний жар в тебе и ныне Не остывает от годов. Здесь под дубочком ты в пустыне Потешишь добрых молодцов!" "Отец мой, век свой доживая, Был на второй жене женат; Она красотка молодая, Он был и знатен и богат... Перетерпевши лет удары, Когда захочет сокол старый Подругу молодую взять, Так он не думает, не чует, Что после будет проклинать. Он все голубит, все милует; К нему ласкается она, Его хранит в минуту сна. Но вдруг увидела другого, Не старого, а молодого. Лишь первая приходит ночь, Она без всякого зазренья 154 Клевком лишит супруга зренья И от гнезда уж мчится прочь! Пиры, веселья забывая, И златострунное вино, И дом, где, чашу наполняя, Палило кровь мою оно, Как часто я чело покоил В коленах мачехи моей И с нею вместе козни строил Против отца, среди ночей. Ее пронзительных лобзаний Огонь впивал я в грудь свою. Я помню ночь страстей, желаний, Мольбы, угроз и заклинаний, По слезы злобы только лью!.. Бог весть: меня она любила, Иль это был притворный жар? И мысль печально утаила, Чтобы верней свершить удар? Иль мнила, что она любима, Порочной страстию дыша? Кто знает: женская душа, Как океан, неисследима!.. И дни летели. Час настал! Уж греховодник в дни младые, Я, как пред казнию, дрожал. Гремят проклятья роковые. Я принужден, как некий тать, Из дому отчего бежать.
О, сколько мук! потеря чести! Любовь, и стыд, и нищета! Вражда непримиримой мести И гнев отца!.. за ворота Бежал <^я> сирый, одинокий, И, обратившись, бросил взор С проклятием на дом высокий, На тот пустой, унылый двор, На пруд заглохший, сад широкий!.
... Повторяю: я жил не личною, а какой-то общею жизнью, которая со всех сторон так и плыла и плыла на меня, так и затопляла своим светом, теплом и гармонией.
Так было и в ту минуту, когда добродушный унтер-офицер объявил мне, что необходимо ехать в отдаленную северную трущобу. Я ничего не понял, кроме того: кому и на что надобно, чтоб я ехал? А так как разрешения на этот вопрос не могло быть, то я машинально оделся, машинально вышел из квартиры и машинально же сел в тарантас. Я помню, что я не спросил даже, что это за трущоба и на слиянии каких именно рек она находится...
Дети! если вам случится встретиться на улице с русским унтер-офицером, спешите снять шапку и поклониться ему! Знайте, что это добрейшее и благороднейшее существо в целом мире, что это неиссякаемейший источник незлобивости, нежной предупредительности и всяческого унтер-офицерского баловства!
По мере того как городской шум заглушается стуком колес тарантаса, по мере того как остаются назади городские здания, суровые глаза унтер-офицера, везущего вас в трущобу, смягчаются, а густые, преднамеренно нахмуренные брови постепенно разглаживаются, делаются обыкновенными, редковолосыми бровями, приличествующими всякому человеку, не наторевшему в ремесле театрального разбойника. Если в городе вы еще носили в глазах его характер казенной поклажи, то тут, на лоне загородной природы, в виду уходящей в безграничную даль почтовой дороги, характер этот исчезает совершенно. Вы становитесь просто несчастным, вы делаетесь заблудшею, но все еще дорогою, все еще желанною овцою, для которой охотно отверзаются все сокровища заботливого унтер-офицерского сердца!
Я не шутя говорю: если за доблести и военную опытность признается справедливым постепенно производить из унтер-офицеров в генералы, то было бы столь же справедливо за благодушие и сердечную мягкость с тою же постепенностью производить из генералов в унтер-офицеры...
