3 Но однажды утром девочка просыпается немного бодрее, чем всегда. Она что-то видела во сне, но никак не может вспомнить, что..
-- Пошли? -- Где шли, где на товарном поезде ехали... Очень было весело...
Палка (сама с собой). Нет. Это он меня зовет. Мальчик заметил, куда я упал. Женщина (неожиданно). Поняла. Вот он, ритм. Слушай, так? (Напевает какой-то мотив...
Хотелось мне хоть взор прощальный На место бросить то, где я Так долго жил в тиши безвестной, Где жизни тень всегда прелестной Беспечно встретила меня, Я взял кинжал; два пистолета На мне за кожаным ремнем Звенели. Я страшился света Луны в безмолвии ночном...
*
Но вихорь сердца молодого Меня влачил к седым скалам, Где между берега крутого Дунай кипел, ревел; и там, Склонясь на камень головою, Сидел я, озарен луною... Ах! как она, томна, бледна, Лила лучи свои златые С небес на рощи бреговые. Везде знакомые места, Все мне напоминало младость, Все говорило мне, что радость Навеки здесь погребена. Хотел проститься с той могилой, Где прах лежал столь сердцу милый. Перебежавши через ров, Пошел я тихо по кладбищу, Душе моей давало пищу Спокойствие немых гробов. И долго, долго я в молчанье Стоял над камнем гробовым... Казалось, веяло в страданье Каким-то холодом сырым.
*
Потом... неверными шагами Я удалился - но за мной, Казалось, тень везде бежала... Я ночь провел в глуши лесной; Заря багряно освещала Верхи холмов; ночная тень Уже редела надо мною. С отягощенною главою Я там сидел, склонясь на пень... Но встал, пошел к брегам Дуная, Который издали ревел, Я в Грецию идти хотел, Чтоб турок сабля роковая Пресекла горестный удел (В душе сменялося мечтанье). Ярчее дневное сиянье, И вот Дунай уж предо мной Синел с обычной красотой. Как он, прекрасный, величавый, Играл в прибережных скалах. Воспоминанье о делах Живет здесь, и протекшей славой Река гордится. Сев на брег, Я измерял Дуная бег. Потом бросаюсь в быстры волны, Они клубятся под рукой (Я спорил с быстрою рекой), Но скоро на берег безмолвный Я вышел. Все в душе моей Мутилось пеною Дуная; И бросив взор к стране своей: "Прости, отчизна золотая! - Сказал,- быть может, в этот раз С тобой навеки мне проститься, Но этот миг, но этот час Надолго в сердце сохранится!.." Потом я быстро удалился...
*
Зачем вам сказывать, друзья, Что было как потом со мною: Скажу вам только то, что я Везде с обманутой душою Бродил один как сирота, Не смея ввериться, как прежде. Все изменяющей надежде; Мир был чужой мне, жизнь пуста - Уж я был в Греции прекрасной, А для души моей несчастной Ее лишь вид отравой был. День приходил - день уходил... Уже с Балканския вершины Открылись Греции долины, Уж море синее, блестя Под солнцем пламенным Востока, Как шум нагорного потока, Обрадовало вдруг меня... Но как спастися нам от рока! Я здесь нашел, здесь погубил Почти все то, что я любил.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
Где Геллеспонт седой, широкий, Плеская волнами, шумит, Покрытый лесом, одинокий, Афос задумчивый стоит. Венчанный грозными скалами, Как неприступными стенами Он окружен.
... Правда, он умел поддерживать сие высокое мнение о нем в прихожанах: вел себя с надлежащею важ-ностию, не любил куликать на поминках, не любил запрашивать лишнего за требы и торговаться за венчанья и похороны; принимал всегда на себя вид степенный, особливо во время служения, читал молитвы внятно и с расстановкой, говорил медленно и величаво. Одна только молодежь кро-халиевская не совсем была им довольна за то, что обедня у него обыкновенно шла очень долго и что он молодых парней побранивал иногда за шалости. Казалось бы, что он как первенствующее лицо в своем приходе долженствовал быть полновластным господином своих желаний и действий; так нет, милостивые государи! нередко публичная власть сама бывает подвержена частному, домашнему господству. Это самое было и с моим родителем. Матушка моя нашла средство покорить себе волю своего супруга. Не думайте, однако ж, будто бы она достигла сего упрямством и настойчивостью: совсем нет! такие средства слишком были бы явны, и у отца Калистрата ничего бы ими не выторговал. Матушка моя проложила себе путь вернейший, хотя и околичный. Вот как она обыкновенно действовала: когда видела родителя моего в хорошем расположении духа, то приступала к нему с своею просьбой; и если он наотрез ей отказывал, то она умолкала и выжидала другого удобного случая; не унывая от новой неудачи, откладывала до третьей, четвертой попытки и так далее. Нако-нец, напав на отца моего под добрый стих, она выманивала у него желаемое согласие, руководствуясь в этом, как видно, пословицей: что по капле вода и камень протачивает. Таким образом, отец мой, быв в полной уверенности, что властвует один в своем доме, незаметно разделял свое господство с моею матерью и часто действовал по ее внушению, в противность собственной доброй воле. Правда, мать моя не употребляла или не смела употребить во зло тайного своего владычества: весь круг ее действий ограничивался делами домашними или семейными; в глазах же обывателей и панков крохалиевских пользовалась она уважением второстепенным, яко второе лицо по отце моем...
