Ни быстрых волн, Ни свиста ветров не боится. Беда тому, чей бренный челн Порывом их к нему домчится, Его высокое чело Травой и мохом заросло. Между стремнин, между кустами, Изрезан узкими тропами, С востока ряд зубчатых гор К подошве тянутся Афоса, И башни гордые Лемоса Встречает удивленный взор... Порою корабли водами На быстрых белых парусах Летали между островами, Как бы на лебедя крылах, Воспоминанье здесь одною Прошедшей истиной живет. Там Цареградский путь идет Чрез поле черной полосою. (Я шел, не чувствуя себя; Я был в стремительном волненье, Увидев, Греция, тебя!)... Кустарник дикий в отдаленье Терялся меж угрюмых скал, Меж скал, где в счастья упоенье Фракиец храбрый пировал; Теперь все пусто. Вспоминанье Почти изгладил ток времен, И этот край обременен Под игом варваров. Страданье Осталось только в той стране, Где прежде греки воспевали Их храбрость, вольность; но оне Той страшной участи не знали, И дышит все здесь стариной, Минувшей славой и войной.
*
Когда ж народ ожесточенный Хватался вдруг за меч военный - В пещере темной у скалы, Как будто горние орлы, Бывало, греки в ночь глухую Сбирали шайку удалую, Чтобы на турок нападать, Пленить, рубить, в морях летать - И часто барка в тьме у брега Была готова для побега От неприятельских полков; Не страшен был им плеск валов. И в той пещере отдыхая, Как часто ночью я сидел, Воспоминая и мечтая, Кляня жестокий свой удел, И что-то новое пылало В душе неопытной моей, И сердце новое мечтало О легком вихре прежних дней. Желал я быть в боях жестоких, Желал я плыть в морях широких (Любить кого, не находил), Друзья мои, я молод был! Зачем губить нам нашу младость, Зачем стареть душой своей, Прости навек тогда уж радость, Когда исчезла с юных дней.
*
Нашед корсаров, с ними в море Хотел я плыть. Ах, думал я, Война, могила, но не горе, Быть может, встретят там меня, Простясь с печальными брегами, Я с маврским опытным пловцом Стремил мой меж островами, Цветущими над влажным дном Святого старца океана; Я видел их - но жребий мой Где свел нас с буйною толпой, Там власть дана мне атамана, И так уж было решено, Что жизнь и смерть - все за одно!!!
*
Как весело водам предаться, Друзья мои, в морях летать, Но должен, должен я признаться, Что я готов теперь бы дать Все, что имею, за те годы, Которые уж я убил И невозвратно погубил. Прекрасней были бы мне воды, Поля, леса, луга, холмы И все, все прелести природы... Но! - так себе неверны мы!! - Живем, томимся и желаем, А получивши - забываем О том.
... Когда опубликовал Гинат свою первую статью "99(5) слов языка эдо(6)", обратились к нему очи многих языковедов, а когда впоследствии вышла его "Грамматика языка эдо", не нашлось ученого, что пренебрег бы ею. Но величие его, конечно, в открытых им эйнамских гимнах(7), и не только потому, что историки и языковеды нашли в них исчезнувшее звено в цепи поколений, соединяющее начало истории с временами доисторическими, но по мощи духа и гению поэзии. Великое дело - 99 слов языка эдо, о котором мы и слыхом не слыхали, паче грамматика этого позабытого языка, но вдвое найдешь в эйнамских гимнах: разгадку тайн, не только потаенных и сокровенных, но и важных и превосходных. Не вотще обратились к ним блестящие ученые, и даже сомневавшиеся поначалу, что они - эйнамские, принялись их толковать. Но одно удивляет меня. Все эйнамоведы твердят, что боги и жрецы Эйнама - мужеского полу. Как не услышали они в гимнах звучание нежного женского голоса? Но, возможно, я заблуждаюсь. Я ведь не ученый, а просто читатель, в охотку читающий любую прелестную вещь. Поняла госпожа Грайфенбах, что я взволнован, но причины не поняла. Налила мне второй стакан чаю и вновь заговорила о том, о чем говорила ранее. Я сжал стакан в руке, и сердце мое забилось сильнее, и биению сердца вторило эхо, звучащее в сердце. И чему тут дивиться, ибо с тех пор, как прочел я эйнамские гимны, слышал я это эхо, отзвук гласа древлих певцов, прапрадеда препредыстории. Унял я душевную бурю и спросил: здесь он? И спрашивая, подивился я себе, что задаю такой вопрос: ведь я никогда не был в дому, стены которого видали Гината. Ответила мне госпожа Грайфенбах: нет, нет его. Подумал я: ясно, что нет его здесь, но раз сказали они, что сдали ему комнату в этом доме, то наверняка видели его, а если видали, то, возможно, и говорили с ним, а если говорили с ним, то, может, знают о нем хоть столько или полстолька...
