На дворе верный страж дома - большая дворная собака встретила его с униженными ласками; но он взбежал на крыльцо, не заметив даже доброго Бостона...
Провожавший его адъютант вернулся к нам и, смеясь, рассказал, по какому делу Урусов приходил к Сакену. Он приходил к Сакену затем, чтобы предложить вызов англичанам сыграть партию в шахм..
Малотке предложил главному заменить слово "бог" выражением "то высшее существо, которое мы чтим", но снова наговаривать всю пленку не пожелал и просил только вырезать слово "бог" и вклеить ..
царь Иван Васильевич! Про тебя Нашу песню сложили мы, Про твово любимого опричника Да про смелого купца, про Калашникова; Мы сложили еЈ на старинный лад, Мы певали еЈ под гуслярский звон И причитывали да присказывали. Православный народ ею тешился, А боярин Матвей Ромодановский Нам чарку поднЈс мЈду пенного, А боярыня его белолицая Поднесла нам на блюде серебряном Полотенце новое, шЈлком шитое. Угощали нас три дни. три ночи И всЈ слушали не наслушались.
I
Не сияет на небе солнце красное, Не любуются им тучки синие: То за трапезой сидит во златом венце, Сидит грозный царь Иван Васильевич. Позади его стоят стольники, Супротив его всЈ бояре да князья, И пирует царь во славу божию, В удовольствие своЈ и веселие.
Улыбаясь, царь повелел тогда Вина сладкого заморского Нацедить в свой золочЈный ковш И поднесть его опричникам. - И все пили, царя славили.
Лишь один из них, из опричников, Удалой боец, буйный молодец, в золотом ковше не мочил усов; Опустил он в землю очи тЈмные, Опустил головушку на широку грудь - А в груди его была дума крепкая.
Вот нахмурил царь брови чЈрные И навЈл на него очи зоркие, Словно ястреб взглянул с высоты небес На младого голубя сизокрылого, - Да не поднял глаз молодой боец. Вот об землю царь стукнул палкою, и дубовый пол на полчетверти Он железным пробил оконечником - Да не вздрогнул и тут молодой боец. Вот промолвил царь слово грозное - И очнулся тогда добрый молодец.
"Гей ты, верный наш слуга, Кирибеевич, Аль ты думу затаил нечестивую? Али славе нашей завидуешь? Али служба тебе честная прискучила? когда входит месяц - звЈзды радуются, что светлей им гулять по поднЕбесью; А которая в тучу прячется, Та стремглав на на землю падает... Неприлично же тебе, Кирибеевич, Царской радостью гнушатися; А из роду ты ведь Скуратовых, И семьЈю ты вскормлен Малютиной!.."
Отвечает так Кирибеевич, Царю грозному в пояс кланяясь:
"Государь ты наш, Иван Васильевич! Не кори ты раба недостойного: сердца жаркого не залить вином, Думу чЈрную - не запотчевать! А прогневал тебя - воля царская; Прикажи казнить, рубить голову, Тяготит она плечи богатырские, И сама к сырой земле она клонится".
И сказал ему Царь Иван Васильевич: "Да об чЈм тебе, молодцу, кручиниться? Не истЈрся ли твой парчЈвый кафтан? Не измялась ли шапка соболиная? Не казна ли у тебя поистратилась? Иль зазубрилась сабля закалЈнная? Или конь захромал, худо кованный? Или с ног тебя сбил на кулачном бою, На Москве-реке, сын купеческий?"
Отвечает так Кирибеевич, Покачав головою кудрявою:
"Не родилась та рука заколдованная Ни в боярском роду, ни в купеческом; Аргамак мой степной ходит весело; Как стекло горит сабля вострая; А на праздничный день твоею милостью Мы не хуже другого нарядимся.
... Участвовав в италианской войне, он имел при себе, в качестве наставника и руководителя, бесстрашного и благородного генерала Дерфельдена, высоко уважаемого самим Суворовым. Будучи однажды недовольным распоряжением цесаревича, Суворов отдал в своих заметках следующее: "Зелено, молодо, и не в свое дело прошу не вмешиваться"; встречаясь с ним, Суворов говаривал ему обыкновенно: "Кланяюсь сыну великого моего государя". В течение этой войны цесаревич, оценив блестящие достоинства князя Багратиона, не переставал питать к нему чувство самой искренней приязни.
Заведуя в начале царствования императора Александра Днестровскою инспекцией, он квартировал в Дубно, куда еще съезжались со всех сторон на время контрактов множество помещиков и торговцев; он здесь сблизился с генералом Бауэром, высылавшим целые эскадроны гусар для конвоирования контрабандистов, уделявших ему за то значительную долю из своих барышей. Предаваясь пьянству с Бауэром и Пассеком (отравившим себя после события 14 декабря 1825 года), цесаревич нередко позволял себе с ними весьма неприличные выходки. Так, например, они, будучи одеты в мундирах, катались по городу без нижнего платья. Но зато на службе, во время похода или дороги, цесаревич, не дозволявший себе ради удобства ни малейшего отступления от формы, был поистине мучеником безумно понимаемого им долга.
Хотя он никогда не обнаруживал отваги на поле брани, но на военном совете, в 1812 году, в Смоленске, он предложил наступательное против неприятеля движение. Впоследствии Барклай, недовольный тем, что окружающие цесаревича дозволяли себе публично порицать его действия, и стесняясь присутствием его в армии, решился выслать его под благовидным предлогом в Петербург; ему было поручено лично передать государю письмо важного содержания. Он был заблаговременно извещен об этом намерении главнокомандующего начальником штаба Ермоловым и правителем канцелярии Барклая Закревским.
По установлении русского владычества в Варшаве цесаревич, сначала довольно милостивый к полякам, дал вскоре полную волю своему дикому, необузданному нраву. Посещая полки во время ученьев, он нередко в припадках бешеного гнева, врезываясь в самые ряды войск, осыпал всех самыми неприличными бранными словами...
