И зачем не предадимся Снам улыбчивым своим? Бодрым сердцем покоримся Думам робким, а не им!..
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Decades passed. I no longer read Anderson, perhaps fearing I might have to surrender an admiration of youth...
Размахнулся тогда Кирибеевич И ударил в первОй купца Калашникова, И ударил его посередь груди - Затрещала грудь молодецкая, Пошатнулся Степан Парамонович; На груди его широкой висел медный крест Со святыми мощами из Киева, - И погнулся крест и вдавился в грудь; Как роса из-под него кровь закапала; И подумал Степан Парамонович: "Чему быть суждено, то и сбудется; Постою за правду до последнева!" Изловчился он, изготовился, Собрался со всею силою И ударил своего ненавистника Прямо в левый висок со всего плеча.
И опричник молодой застонал слегка, Закачался, упал замертво; Повалился он на холодный снег, На холодный снег, будто сосенка, Будто сосенка во сыром бору Под смолистый под корень подрубленная, И, увидев то, царь Иван Васильевич Прогневался гневом, топнул о землю И нахмурил брови чЈрные; Повелел он схватит удалова купца И привесть его пред лицо своЈ.
Как возгОворил православный царь: "Отвечай мне по правде, по совести, Волной волей или нехотя Ты убил мово верного слугу, Мово лучшего бойца Кирибеевича?"
"Я скажу тебе, православный царь: Я убил его вольною волей, А за что, про что - не скажу тебе, Скажу только богу единому. Прикажи меня казнить - и на плаху несть Мне головушку повинную; Не оставь лишь малых детушек, Не оставь молодую вдову Да двух братьев моих своей милостью..."
"Хорошо тебе, детинушка, Удалой боец, сын купеческий, Что ответ держал ты по совести.
Молодую жену и сирот твоих из казны моей я пожалую, Твоим братьям велю от сего же дня по всему царству русскому широкому Торговать безданно, безпошлинно. А ты сам ступай, детинушка, На высокое место лобное, Сложи свою буйную головушку. Я топор велю наточить-навострить, Палача велю одеть-нарядить, В большой колокол прикажу звонить, Чтобы знали все люди московские, Что и ты не оставлен моей милостью..."
Как на площади народ собирается, Заунывный гудит-воет колокол, Разглашает всюду весть недобрую. По высокому месту лобному Во рубахе краснОй с яркой запонкой, С большим топором навострЈнным, Руки голые потираючи, Палач весело похаживает, Удалова бойца дожидается, - А лихой боец, молодой купец, Со родными братьями прощается:
"Уж вы, братцы мои, други кровные, Поцалуемтесь да обнимемтесь На последнее расставание. Поклонитесь от меня АлЈне Дмитревне, Закажите ей меньше печалиться, Про меня моим детушкам не сказывать; Поклонитесь дому родительскому, Поклонитесь всем нашим товарищам, Помолитесь сами в церкви божией Вы за душу мою, душу грешную!"
И казнили Степана Калашникова Смертью лютою, позорною; И головушка бесталанная Во крови на плаху покатилася.
Схоронили его за Москва-рекой На чистом поле Промеж трЈх дорог: Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской, И бугор земли сырой тут насыпали, И кленовый крест тут поставили, И гуляют-шумят ветры буйные Над его безымянной могилкою, И проходят мимо люди добрые: ПройдЈт стар человек - перекрестится, ПройдЈт молодец - приосанится; ПройдЈт девица - пригорюнится, А пройдут гусляры - споют песенку.
* * *
Гей вы, ребята удалые, Гусляры молодые, Голоса заливные! Красно начинали - красно и кончайте, Каждому правдою и честью воздайте. Тороватому боярину слава! И красавице боярыне слава! И всему народу христианскому слава! [ 1837 г. ]
... Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева его не только не стесняются в средствах, но живут на широкую ногу. Как мы уже упомянули, мужчины, сидевшие за столом, были заняты серьезным разговором. - Мне бы хотелось уладить наше дело именно так, - сказал мистер Шелби. - Нет, я вижу, мы с вами никогда не сторгуемся! Не могу, мистер Шелби, решительно не могу, - сказал его гость, поднимая рюмку с коньяком на свет. - Позвольте, Гейли! Том стоит таких денег. Это незаурядный негр: надежный, честный, смышленый. Под его присмотром хозяйство у меня идет как часы. - Честный, да честность-то негритянская! - усмехнулся Гейли, подливая себе коньяку. - Нет! Честный без всяких оговорок. Том добрый, разумный, набожный негр. Он был принят в лоно церкви четыре года назад, и с тех пор я доверяю ему все: деньги, дом, лошадей. Он у меня повсюду разъезжает один, и мне еще никогда не приходилось сомневаться в его порядочности и преданности. - Многие толкуют, будто набожных негров вовсе не бывает на свете, а на мой взгляд, это неверно, - сказал Гейли в припадке откровенности и широко повел рукой. - В последней партии, которую я отвез в Орлеан нынешний год, был один негр. Вот гимны* распевал - просто заслушаешься! Как на молитвенном собрании! И такой покладистый, тихий... Я на нем неплохо заработал. Купил его по дешевке у одного человека, которому волей-неволей пришлось спускать все свое добро, и чистой прибыли у меня оказалось шестьсот долларов. Да что и говорить! Набожность, если только это настоящий товар, - вещь ценная в негре. ______________ * Гимн - здесь: церковное песнопение.
- Можете быть уверены, что у Тома это настоящий товар, - сказал мистер Шелби. - Да вот, посудите сами: прошлой осенью я послал его в Цинциннати по одному делу. Он должен был доставить мне оттуда пятьсот долларов. Говорю ему: "Том! Доверяю тебе, как христианину. Я знаю, что ты не обманешь своего хозяина". И он вернулся домой, в чем я ни минуты не сомневался. Нашлись низкие люди, которые подговаривали его: "Том, бежал бы ты в Канаду!" - "Нет, не могу, - ответил Том, - хозяин мне верит"...
