Ой тени! тени черные! Кого вы не нагоните? Кого не перегоните? ..
) скажите: "Вот вам бочонок серебра, старики, вот вам бочонок злата, молельщики". На мордовский молян ..
озьми, всякая называется "То да се -- 2000", норовя внушить мысль, что она де посвящена наиважнейшим вопросам, рассмотрение которых невесть почему было отложено на целую тысячу лет..
Тебе, я знаю, не понять Мою тоску, мою печаль; И если б мог, - мне было б жаль: Воспоминанья тех минут Во мне, со мной пускай умрут.
14
Трудами ночи изнурен, Я лег в тени. Отрадный сон Сомкнул глаза невольно мне... И снова видел я во сне Грузинки образ молодой. И странной сладкою тоской Опять моя заныла грудь. Я долго силился вздохнуть - И пробудился. Уж луна Вверху сияла, и одна Лишь тучка кралася за ней, Как за добычею своей, Объятья жадные раскрыв. Мир темен был и молчалив; Лишь серебристой бахромой Вершины цепи снеговой Вдали сверкали предо мной Да в берега плескал поток. В знакомой сакле огонек То трепетал, то снова гас: На небесах в полночный час Так гаснет яркая звезда! Хотелось мне... но я туда Взойти не смел. Я цель одну - Пройти в родимую страну - Имел в душе и превозмог Страданье голода, как мог. И вот дорогою прямой Пустился, робкий и немой. Но скоро в глубине лесной Из виду горы потерял И тут с пути сбиваться стал.
15
Напрасно в бешенстве порой Я рвал отчаянной рукой Терновник, спутанный плющом: Все лес был, вечный лес кругом, Страшней и гуще каждый час; И миллионом черных глаз Смотрела ночи темнота Сквозь ветви каждого куста. Моя кружилась голова; Я стал влезать на дерева; Но даже на краю небес Все тот же был зубчатый лес. Тогда на землю я упал; И в исступлении рыдал, И грыз сырую грудь земли, И слезы, слезы потекли В нее горючею росой... Но, верь мне, помощи людской Я не желал... Я был чужой Для них навек, как зверь степной; И если б хоть минутный крик Мне изменил - клянусь, старик, Я б вырвал слабый мой язык.
16
Ты помнишь детские года: Слезы не знал я никогда; Но тут я плакал без стыда. Кто видеть мог? Лишь темный лес Да месяц, плывший средь небес! Озарена его лучом, Покрыта мохом и песком, Непроницаемой стеной Окружена, передо мной Была поляна. Вдруг во ней Мелькнула тень, и двух огней Промчались искры... и потом Какой-то зверь одним прыжком Из чащи выскочил и лег, Играя, навзничь на песок. То был пустыни вечный гость - Могучий барс. Сырую кость Он грыз и весело визжал; То взор кровавый устремлял, Мотая ласково хвостом, На полный месяц, - и на нем Шерсть отливалась серебром. Я ждал, схватив рогатый сук, Минуту битвы; сердце вдруг Зажглося жаждою борьбы И крови... да, рука судьбы Меня вела иным путем... Но нынче я уверен в том, Что быть бы мог в краю отцов Не из последних удальцов.
17
Я ждал. И вот в тени ночной Врага почуял он, и вой Протяжный, жалобный как стон Раздался вдруг... и начал он Сердито лапой рыть песок, Встал на дыбы, потом прилег, И первый бешеный скачок Мне страшной смертью грозил... Но я его предупредил. Удар мой верен был и скор.
...
Когда Петр Великий сорвал завесу, скрывавшую от наших взоров жизнь
цивилизованных народов Европы и успехи их искусств, тогда русский человек,
униженный сознанием своей отсталости, но чувствующий, что он способен
обучиться, захотел подражать иностранцам во всем - в образе жизни и в
платье, в обычаях и искусствах; он переделал свой язык на манер и подобие
немецкого и французского, и поэзия и словесность наши превратились в отзвук
и отражение чужеземных поэзии и словесности.
С тех пор мы с успехом испробовали силы свои почти во всех жанрах
литературы. Есть у нас эпические поэмы, обладающие красотами Гомера,
Виргилия, Тасса; есть у пас трагедии, исторгающие слезы, комедии, вызывающие
смех; романы, которые порою можно прочесть без зевоты, остроумные сказки,
написанные с выдумкой, и т. д. и т. д. У нас нет недостатка в
чувствительности, воображении, наконец - в талантах; но храм вкуса, но
святилище искусства редко открываются перед нашими авторами. Ибо пишем мы по
внезапной прихоти; ибо слабое одобрение не побуждает нас к усидчивому труду;
ибо, в силу тех же причин, справедливые критики редки на Руси; ибо в стране,
где все определяется рангами, слава имеет мало притягательного. Вообще же у
нас больше пишут в стихах, нежели в прозе; дело в том, что под прикрытием
рифмы более допустима небрежность, что благозвучную песню можно прочесть в
обществе хорошенькой женщине и что сочинение в прозе должно содержать больше
зрелых мыслей. Вот уже несколько лет, как в Москве выходит календарь муз под
названием "Аониды", с эпиграфом из Шамфора:
Соперника в стихах восславим торжество,
Кто победитель мой? Я обниму его...
