Не надо также пэй визит какой-нибудь старухе еврейке в ее шопе и сажать ее верхом на кассу, выгребая у нее на глазах дневную выручку. Но! Как говорится, мани не главное...
Что за торпеду ты подсунула нам под язычок? И откуда здесь лазерные лучи, вон те, что режут на куски слои жидкого воздуха? И кто запускает столитровые бутылки шампанского, эти вот, что свищут у нас над головами?..
Накануне выезда онотправлял подводу с овсом и поваром ночевать в уездный город, лежащий напути в тридцати пяти верстах от дому...
Опять мечты, опять любовь В пустой груди бушуют на просторе: Изломанный челнок, я снова брошен в море: Вернусь ли к пристани я вновь? (Задумывается.)
ВЫХОД ТРЕТИЙ
Арбенин и Нина,
Нина входит на цыпочках и целует его в лоб сзади.
Арбенин
Ах, здравствуй, Нина... наконец! Давно пора.
Нина
Неужели так поздно?
Арбенин
Я жду тебя уж целый час.
Нина
Серьезно? Ах, как ты мил!
Арбенин
А думаешь... глупец?.. Он ждет себе... а я...
Нина
Ах, мой творец!.. Да ты всегда не в духе, смотришь грозно, И на тебя ничем не угодишь. Скучаешь ты со мною розно, А встретимся, ворчишь!.. Скажи мне просто: Нина, Кинь свет, я буду жить с тобой И для тебя; зачем другой мужчина, Какой-нибудь бездушный и пустой, Бульварный франт, затянутый в корсете, С утра до вечера тебя встречает в свете, А я лишь час какой-нибудь на дню Могу сказать тебе два слова? Скажи мне это... я готова, В деревне молодость свою я схороню, Оставлю балы, пышность, моду И эту скучную свободу. Скажи лишь просто мне, как другу... Но к чему Меня воображение умчало... Положим, ты меня и любишь, но так мало, Что даже не ревнуешь ни к кому!
Арбенин
(улыбаясь) Как быть? Я жить привык беспечно, И ревновать смешно...
Нина
Конечно.
Арбенин
Ты сердишься?
Нина
Нет, я благодарю.
Арбенин
Ты опечалилась.
Нина
Я только говорю, Что ты меня не любишь.
Арбенин
Нина?
Нина
Что вы?
Арбенин
Послушай... нас одной судьбы оковы Связали навсегда... ошибкой, может быть; Не мне и не тебе судить. (Привлекает к себе на колени и целует.) Ты молода летами и душою, В огромной книге жизни ты прочла Один заглавный лист, и пред тобою Открыто море счастия и зла. Иди любой дорогой. Надейся и мечтай - вдали надежды много, А в прошлом жизнь твоя бела! Ни сердца своего, ни моего не зная, Ты отдалася мне - и любишь, верю я, Но безотчетно, чувствами играя, И резвясь, как дитя. Но я люблю иначе: я все видел, Все перечувствовал, все понял, все узнал, Любил я часто, чаще ненавидел, И более всего страдал! Сначала все хотел, потом все презирал я, То сам себя не понимал я, То мир меня не понимал. На жизни я своей узнал печать проклятья, И холодно закрыл объятья Для чувств и счастия земли... Так годы многие прошли. О днях, отравленных волненьем Порочной юности моей, С каким глубоким отвращеньем Я мыслю на груди твоей. Так, прежде я тебе цены не знал, несчастный! Но скоро черствая кора С моей души слетела, мир прекрасный Моим глазам открылся не напрасно, И я воскрес для жизни и добра.
... Полевого -- с приличною важностию менуэтной выступки, а в драмах г. Ободовского -- с дробною быстротою малороссийского трепака,-- в чем, сверх того, выразились и степенные лета первого сочинителя и порывистая юность второго. Что же касается до несходств,-- их можно найти и еще несколько. Шекспир начал свое поприще несчастно,-- г. Полевой счастливо; Шекспир не обольщался своею славою и смотрел на нее с улыбкою горького британского юмора,-- г. Полевой вполне умеет ценить пожатые им на сцене Александринского театра лавры. Шиллер был гоним в юности и уважаем в лета мужества,-- г. Ободовский был ласкаем и уважаем со дня вступления своего на драматическое поприще, и т. д.
Если бы не усердие и трудолюбие сих достойных драматургов,-- русская сцена пала бы совершенно, за неимением драматической литературы. Теперь она только и держится, что господами Полевым и Ободовским, которых поэтому можно назвать русскими драматическими Атлантами. Обыкновенно они действуют так: когда сцена истощится, они пишут новую пьесу, и пьеса эта дается раз пятьдесят сряду, а потом уже совсем не дается. Так недавно тешил г. Ободовский публику Александрийского театра своею бесподобною драмою "Русская боярыня XVII столетия"; так недавно тешил г. Полевой публику Александрийского театра "Еленою Глинскою", а на прошлой масленице потешал ее "Ломоносовым", который был дан ровно девятнадцать раз и который уже едва ли дан будет когда-нибудь в двадцатый раз. Сама "Северная пчела" (зри 35 No) выразилась об этом так: "Дайте десять раз сряду пьесу, и она уже старая! Все ее видели, все наслаждались ею, и занимательность пропала. А пусть бы играли ту же пиесу два раза в неделю, она была бы свежа в течение года. Вот придет масленица, и к посту пьеса превратится в Демьянову уху". Полно, правда ли это? Нам кажется, что для такой пьесы, как "Ломоносов", очень выгодно быть представленной девятнадцать раз в продолжение двадцати дней, по пословице: куй железо, пока горячо. Что изящно, то всегда интересно, и занимательность хорошей пьесы не может пропасть ни с того, ни с сего...
