Я готов уступить свои права на него за один миллион тумтумов... Просмотрев представленные бумаги...
Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his..
различия друзей), а потом мягким голосом, ласково, этак с лукавинкой даже, пробуешь втолковать ребенку, что животное, относящееся к роду лошадей, уж так оно устроено, предпочита..
Но иногда опять какой-то дух враждебный Меня уносит в бурю прежних дней, Стирает с памяти моей Твой светлый взор и голос твой волшебный. В борьбе с собой, под грузом тяжких дум, Я молчалив, суров, угрюм. Боюся осквернить тебя прикосновеньем, Боюсь, чтобы тебя не испугал ни стон, Ни звук, исторгнутый мученьем, Тогда ты говоришь: меня не любит он!
Она ласково смотрит на него и проводит рукой по волосам.
Нина
Ты странный человек!.. когда красноречиво Ты про любовь свою рассказываешь мне, И голова твоя в огне, И мысль твоя в глазах сияет живо, Тогда всему я верю без труда; Но часто...
Арбенин
Часто?
Нина
Нет, но иногда!..
Арбенин
Я сердцем слишком стар, ты слишком молода, Но чувствовать могли б мы ровно. И помнится, в твои года Всему я верил безусловно.
Нина
Опять ты недоволен... Боже мой!
Арбенин
О нет... я счастлив, счастлив... я жестокой, Безумный клеветник; далеко, Далеко от толпы завистливой и злой, Я счастлив... я с тобой! Оставим прежнее! забвенье Тяжелой, черной старине! Я вижу, что творец тебя в вознагражденье С своих небес послал ко мне.
(Целует ее руки и вдруг на одной не видит браслета, останавливается и бледнеет.)
Нина
Ты побледнел, дрожишь... о, боже!
Арбенин
(вскакивает) Я? ничего! где твой другой браслет?
Нина
Потерян.
Арбенин
А! потерян.
Нина
Что же? Беды великой в этом нет. Он двадцати пяти рублей, конечно, не дороже.
Арбенин
(про себя) Потерян... Отчего я этим так смущен, Какое странное мне шепчет подозренье! Ужель то было только сон, А это пробужденье!..
Нина
Тебя понять я, право, не могу.
Арбенин
(пронзительно на нее смотрит, сложив руки). Браслет потерян?
Нина (обидясь)
Нет, я лгу!
Арбенин
(про себя) Но сходство, сходство!
Нина
Верно, уронила В карете я его, - велите обыскать; Конечно б, и его не смела взять, Когда б вообразила...
ВЫХОД ЧЕТВЕРТЫЙ
Прежние и слуга.
Арбенин
(звонит, слуга входит) (Слуге)
Карету обыщи ты вдоль и поперек Потерян там браслет... Избави бог Тебе вернуться без него! (Ей.) О чести, О счастьи моем тут речь идет.
Слуга уходит,
(После паузы, ей.)
Но если он и там браслета не найдет?
Нина
Так, стало быть, в другом он месте.
Арбенин
В другом? и где - ты знаешь?
Нина
В первый раз Так скупы вы и так суровы; И чтоб скорей утешить вас, Я завтра ж закажу, такой же точно, новый.
...
В 1805 году, как известно, был утвержден устав Казанского университета, и через несколько месяцев последовало его открытие; между немногими преподавателями, начавшими чтение университетских лекций, находился ординарный профессор натуральной истории Карл Федорович Фукс, читавший свой предмет на французском языке. Это было уже в начале 1806 года. Хотя я свободно читал и понимал французские книги даже отвлеченного содержания, но разговорный язык и вообще изустная речь профессора сначала затрудняли меня; скоро, однако, я привык к ним и с жадностью слушал лекции Фукса. Много способствовало к ясному пониманию то обстоятельство, что Фукс читал по Блуменбаху, печатные экземпляры которого на русском языке находились у нас в руках. Книга эта, в трех частях, называется "Руководство к естественной истории Д. Ион. Фридр. Блуменбаха, Геттингенского университета профессора и великобританского надворного советника, с немецкого на российский язык переведенное истории естественной и гражданской и географии учителями: Петром Наумовым и Андреем Теряевым, печатано в привилегированной типографии у Вильковского. В Санктпетербурге 1797 года".
Между слушателями Фукса был один студент, Василий Тимьянский, который и прежде охотнее всех нас занимался языками, не только французским и немецким, но и латинским, за что и был он всегда любимцем бывшего у нас в высших классах в гимназии преподавателя этих языков, учителя Эриха. Эрих был сделан адъюнкт-профессором и читал в университете латинскую и греческую литературу. Личность адъюнкта Эриха, который, как все говорили, имел глубокие познания в древних и новых языках, была в высшей степени карикатурна и забавна, а русский язык он так коверкал, что без смеха нельзя было его слушать. Впрочем, к русскому языку он обращался только в крайности, видя иногда, что ученик не понимает его, хотя он для лучшего уразумения прибегал уже ко всем ему известным языкам. Эрих даже и фамилии наши переиначивал по-своему. Студента Безобразова, напр., звал "гер Абразанцов", а меня то "гер Аксаев", то "гер Ачаков" и никогда Аксаков, хотя очень меня знал, потому что нередко бывал у адъюнкта Г...
