- Помилуйте, не беспокойтесь, У е мон каб? 3 Далеконько живете-с. - Не близко. Я хотел этой великолепной сценой начать эпоху нашего цветения и преуспеяния...
Итак, опишем, с их голоса, все виды драматической поэзии. Если драматическое произведение писано шестистопными рифмованными ямбами с пиитическими вольностями (необходимое условие!..
Но после смерти сестры Рахили, как бы опровергая «коричневую» реальность Германии, реальность войны, арестов, расстрелов, Доносов, на могиле монахини сами собой вырастают розы...
Сара (старуха идет) Что, милая Ноэми, что тебе! Иль жемчуг распустила - но ведь я Стара - мои глаза всю бойкость потеряли; Тебе вредит неосторожность, А мне так невозможность! так ли?
Ноэми Нет, Сара! жемчуг я оставила низать.
Сара Что! аль не нравится! вот я В свои года не тем была довольна! А этой молодежи нынешней Все дурно! - что ж меня звала ты?
Ноэми Так! Мне скучно!.. я больна!..
Сара Больна! ах, боже мой. Так я пошлю скорее за врачом... Есть у меня знакомый, преискусный!..
Ноэми Не надо... я не то чтобы больна! А... так! не в духе!.. все нейдет на лад, Что ни начну!.. мне хочется того, чего Сама определить не в силах я!.. Мне грустно! - расскажи мне сказку Про старину - садись и расскажи!..
Сара Дай мне припомнить, милое дитя, Вот видишь!.. память-то слаба, Я столько слышала, видала, испытала, Что из толпы моих воспоминаний Навряд одно вполне перескажу!..
Н о э м и Я видела сегодняшнюю ночь Ужасный сон! ужасный!.. растолкуй мне: Мне снилось, что приходит человек, Обрызганный весь кровью, говоря, Что он мой брат... но я не испугалась, И стала омывать потоки крови, И увидала рану против сердца Глубокую... и он сказал мне: "Смотри! я брат твой"... но клянуся, В тот миг он был мне больше брата; И я заплакала, и стала умолять Я Бога, чтобы жизнь его продлил; Но этот человек захохотал И вдруг воскликнул: "Перестань молиться! Я брат твой! ныне братьев ненавидят!.. Оставь меня, прекрасная еврейка: Я христианин - и не брат твой; Я над тобой хотел лишь посмеяться!" И он спешил уйти... и я схватила Его широкий плащ... но что ж? - в руках Остался погребальный саван!--я проснулась.
Сара Он братом называл себя твоим?
Ноэм и Но это вздор! --я не имела брата! И никогда иметь не буду!..
Сара О! Ноэми! Не говори!.. случиться это может!..
Ноэми Как может!.. как? нет, это невозможно!
Сара Послушай - у тебя был брат. Он старше был тебя... судьбою чудной, Бежа от инквизиции, отец твой С покойной матерью его оставили На месте том, где ночевали; Страх помешал им вспомнить это... Быть может, думали они, что я Его держала на руках... с тех пор Его мы почитали все умершим И для того тебе об нем не говорили! А может быть, он жив--как знать! Ведь божья воля неисповедима!
Ноэми Ах, Сара! Сара! нет, он умер!.. Увял он как трава пустыни и как цвет Полей засохнул!.. так, он был Рожден для жизни, Он был рожден, чтоб быть мне другом,-- О Сара! если умер он - как счастлив, И как должна я плакать об себе! Гонимый всеми, всеми презираем, Наш род скитается по свету: родина, Спокойствие, жилище наше - все не наше. Но час придет, когда и мы восстанем!..
... И вдруг: "будет в виду ваш проект при общем соображении об устройстве грунтовых дорог в государстве". Ждет Иван Алексеич общего соображения, ждет, ждет, и вдруг умирает, запарившись в бане: русский человек, по-русски и помер. Был оплакан семьей, секретарем и становыми. Почесала в затылке губернаторская канцелярия, сморщилось губернское правление; его превосходительство при всех изволил сказать: "Жаль - исправник был расторопный". И приказал в губернских ведомостях некролог его напечатать. Прошло немало времени и после блаженной кончины Ивана Алексеича, разрешения на представление не было. До сих пор благодарят создателя мужики чубаровские, что не обидна им повинность дорожная, до сих пор скорбят, плачутся, богу жалуются те, кто ведает в Чубаровском уезде натуральными повинностями.
Хороша дорога в Чубаров, - скатерть-скатертью. Под самым городом вдруг стало меня немилосердно поталкивать. Чем дальше, тем хуже. Заметало тарантас во все стороны, того и гляди - набок. Во весь опор скакавшие лошади шагом пошли. - Что за дорога? - вскрикнул я. - Городская, - отвечал ямщик. Такие плоды преуспеяния городского хозяйства обыкновенны. С терпением Иова ждал я минуты, когда подъеду к длинному, версты на полторы через болото построенному мосту. Другой конец его упирался в главную и единственную городскую улицу. Издали белелась и светлелась широкая гладь мостового полотна. "Ну, думаю, отдохнут мои косточки". Не тут-то было: ямщик своротил направо и потащился тонким болотом; колеса вязли по ступицу, добрые кони едва дух переводили. - Куда ты, куда ты? - крикнул я ямщику. - Ступай по мосту. - По мосту? Заказан. Вон и шлахбан спущен. В самом деле, возле развалившейся будки был спущен ветхий шлагбаум. Кроме ворон, сидевших на перилах, да квакавших в болоте лягушек, ничего живого вокруг не было, но никто не дерзал, подняв шлагбаум, проехать заповедным мостом...
