едставителей "литературной Руси", обращавших свой пытливый взор на Запад -- от "Писем русского путешественника" Карамзина до "скромных" статей Чернышевского в некрасовском "Современнике", -..
— Мы сделали все, что могли. Гоб знает, чего мы только не делали. Но такого рода менингиальная инфекция развивается очень быстро, понимаете, просто стремительно. Кроме того, — добави..
Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
Многих русских писателей манил Кавказ, таинственный край, “где люди вольны, как орлы”. Кавказ называли “Тёплой Сибирью”; туда в действующую армию ссылали неугодных. На Кавказ ехали и молодые люди в жажде побывать в “настоящем деле”, туда стремились и как в экзотическую страну чудес. С 1817 Россия вела борьбу с разрозненными горскими племенами, объединившиеся в борьбе за свободу под знамёнами Шамиля. Участвовали в этой войне и иные офицеры М.Лермонтов и Л.Толстой, но не войну воспели они в своих кавказских творениях, а прекрасную, суровую, дикую красоту гор, колоритную жизнь горцев, чарующую красоту горянок, легенды и сказания аулов.
В своё время Белинский отмечал, что Кавказ сделался для русских “заветной страной воли и неисчерпаемой поэзии” с лёгкой руки А.С.Пушкина. В его стихотворении “Обвал” с необычайной силой и поэтичностью изображена могучая и дикая природа:
Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы,
И надо мной кричат орлы,
И ропщет бор,
И блещут средь волнистой мглы
Вершины гор.
Своему другу Н.Раевскому Пушкин посвятил поэму “Кавказский пленник”. Восторгаясь красотой Кавказа, он писал: “Забуду ли его кремнистые вершины, Гремучие ключи, увядшие равнины...”. В этой романтической поэме противопоставлены разочарованное “дитя цивилизации” — русский, “европеец” и ..., дитя природы, “дева гор”, живущая естественной жизнью, воплощение любви и самопожертвования. Поэма Пушкина открывает тему трагического противостояния России и Кавказа, тему, которая, видимо, никогда не будет исчерпана.
Мотив любви к Кавказу проходит и через всё творчество М.Ю.Лермонтова, которого в своё время поразила поэма “Кавказский пленник”. Неудивительно, что некоторые черты (гордое одиночество, таинственность, пылкая страсть) объединяют героев пушкинской поэмы и героев Лермонтова:
И хладен блеск его очей... ...Чувства, страсти, В очах навеки догорев, Таятся, как в пещере лев, Глубоко в сердце...
Кавказ для Лермонтова связан с воспоминаниями его детства, романтическим мироощущением, тоской по необычному, потребностью в величественном. С юношеских лет он грезил Кавказом, бывая там, он слушал рассказы про страну, записывал народные песни. Поэма “Беглец”, например, выросла из черкесской народной песни. Поэму эту следовало бы читать всем, кто в разные годы принимал решения об усмирении непокорных горских народов. Нет для черкеса большего позора, чем трусость на поле боя и неумение отомстить. С презрением отвернулся от беглеца и умирающий друг, и возлюбленная, и даже мать. И когда на утро “удар кинжала пресёк несчастного позор”, мать его лишь “хладно отвернула взор”.
Лермонтов славит Кавказ и устами своего героя Мцыри, предпочитающего жизни в неволе три дня жизни на свободе.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлёт...
Блуждавший в пустыне мира печальный Демон находит край, достойный его судьбы и страсти:
Прекрасен ты, суровый край свободы!
И вы, престолы вечные природы.
Наконец, сам поэт в стихотворении “Кавказ” восклицает:
Как сладкую песню отчизны моей
Люблю я Кавказ!
Как бы предвидя современную трагедию русско-кавказских отношений, А.С.Пушкин писал:
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно,
Но не спасла вас наша кровь...
А Лермонтов, как бы в продолжение этой жизни, философски замечает:
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: “ Жалкий человек...
Чего он хочет?... Небо ясно.
Под небом много места всем;
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?
Тем временем:
... Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в ужасных шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима в класс и помещалась отдыхать на скамьях. Профессор, входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгоревшимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то время, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богословами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению профессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в коротеньких кожаных канчуках. В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами. Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской колокольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского царедворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или половину вареного гуся и тому подобное. Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчитать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совершенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из философов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском желудке...
