До тех пор, пока ты сам не понял ее, пока не постиг во всей глубине, ты сможешь передать ее лишь немногими способами, лишь с посторонней помощью - машин, людей, птиц...
Я оставил в Владикавказе свою коляску и 30 числа выехал вместе сГрибоедовым в дву..
Пусть говорят с улыбкою презренья: Она есть плод обманутой мечты, - Не верь словам холодного сужденья: Они чужды душевной теплоты. О!..
Работа Лермонтова над романом продолжалась около двух лет: 1838—1840 годы. Появился роман в печати не сразу, а выходил частями. В 1840 году вышло в свет отдельное издание романа, на который живо откликнулась критика тех лет. Многих он задел за живое, некоторые, почувствовав возможность симпатии публики к герою, объявили Печорина безнравственным, другие отрицали правдоподобность характера главного героя или писали, что Печорин — портрет самого автора. Разноречивые и в основном недружелюбные толки заставили Лермонтова написать ко второму изданию предисловие, где он отвергает неверные толкования образа Печорина, отчасти объясняет свое отношение к нему и поясняет свои творческие принципы. В романе решается та же злободневная проблема, которая поставлена в “Думе”: почему люди умные и энергичные не находят применения своим недюжинным способностям, “вянут без борьбы” в самом начале жизненного поприща? На этот вопрос стремится ответить Лермонтов жизнью Печорина, стремясь создать портрет “героя своего времени”, составленный из “пороков всего... поколения, в полном их развитии”. Задаче всестороннего и глубокого изучения личности героя и той среды, которая воспитала его, подчинены композиция, сюжет и система образов произведения. “Герой нашего времени” — роман, состоящий из пяти повестей, объединенных главным действующим лицом — Печориным'. Жанр “Героя нашего времени” — роман в виде “цепи повестей” — был подготовлен распространенными в русской прозе 30-х годов циклами повестей, которые часто приписывались особому рассказчику или автору (“Повести Белкина” Пушкина, “Вечера на хуторе близ Диканьки” Гоголя и др.). Лермонтов обновил этот жанр, перейдя к описанию внутренней жизни человека и объединив все повести личностью героя. Цикл повестей превратился в социально-психологический роман. Лермонтов соединил такие характерные для 30-х годов жанры, как путевой очерк, светская повесть, новелла. “Герой нашего времени” был выходом за пределы этих небольших форм путем объединения их в жанре романа. Предтечей романа Лермонтова, особенно повести “Княжна Мери”, явился роман в стихах Пушкина “Евгений Онегин”. Но между этими двумя романами есть существенное различие: у Лермонтова углубленный психологический анализ, раскрытие современного ему человека изнутри, Пушкин рассматривает героя времени внешне, как бы со стороны, менее детально. Таким образом, “Герой нашего времени” стал продолжением в эволюции русского романа и дал начало его развитию у Тургенева, Толстого, Достоевского. В романе Лермонтова композиция и сюжет подчинены одной задаче: как можно глубже и всесторонне раскрыть образ героя, проследить историю его внутренней жизни, ибо “...история души человеческой, — как заявляет автор в предисловии к “Журналу Печорина”, — хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она... написана без тщеславного желания возбудить участие и удивление”. Одной из важнейших особенностей романа является нарушение хроникальной последовательности событий, в чем заключается своя художественная логика и закономерность. В начале романа автор стремится показать противоречивые поступки Печорина: в повестях “Бэла” и “Максим Максимыч” его поведение кажется загадочным и непонятным. Но вот автор открывает страницу дневника “того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки, и читатель начинает понимать тайные и явные мотивы поступков героя. От поступков, которые совершает вначале сам Печорин, Лермонтов незаметно ведет читателя к их причинам. Первая часть произведения знакомит читателя с героем приемами внешней характеристики. Вторая часть подготавливается первой, мы знакомимся с “Журналом Печорина”, в котором герой рассказывает о себе в предельно искренней исповеди. Роман построен так, что Печорин и его история последовательно предстают перед читателем как бы с трех точек зрения. Предисловие автора объясняет цель, общий замысел произведения. Затем идут путевые записки автора, начинающие повесть “Бэла”. Центральным в повести является рассказ старого офицера. Рассказ этот перебивается описанием Крестового перевала. Повествование Максима Максимыча осложнено и тем, что в первую его часть включен рассказ Казбича, а во вторую — характеристика Печорина. Этой композиции повести соответствует ее стилистическая сложность: каждое действующее лицо имеет свою речевую манеру. Вложив рассказ об истории Печорина и Бэлы в уста старого “кавказца” Максима Максимыча, Лермонтов оттенил трагическую опустошенность Печорина и вместе с тем противопоставил ему цельный характер русского человека. Образ Максима Максимыча — честного труженика, незаметного героя — не только вписывается в традицию Пушкина в изображении демократического героя — станционного смотрителя, но и предвосхищает образы героев “Севастопольских рассказов” и “Войны и мира” Толстого. Повесть “Максим Максимыч” хронологически является последней повестью в романе. Композиционно — она связующее звено между “Бэлой” и всеми последующими повестями: в ней объясняется, как попали к автору, проезжему офицеру, записки Печорина. В “Предисловии к “Журналу Печорина” автор сообщает то, чего не смог сообщить сам Печорин: Григорий Александрович умер, возвращаясь из Персии. В повестях “Журнал Печорина”, написанных от первого лица, появляется третий рассказчик, третье по счету авторское “я” — сам Печорин, судьбой которого автор заинтересовался еще в рассказе Максим Максимыча. И вот умный, скромный Печорин, умеющий точно определить каждую мысль, всякое душевное состояние как самого себя, так и своих собеседников, с беспощадной откровенностью рассказывает о своей жизни, о глубокой неудовлетворенности собой и всем окружающим. В самоанализе — сила и слабость Печорина, отсюда его превосходство над людьми и в этом одна из причин его скептицизма, разочарованности. При всем стилистическом единстве “Журнала Печорина” каждая из трех повестей, составляющих “Журнал”, имеет свои историко-литературные особенности. “Тамань” — остросюжетная и вместе с тем самая лирическая повесть во всей книге — по-новому и в реалистической манере продолжает традиции романтических разбойничьих повестей. Вместе с тем в эту маленькую повесть вплетается распространенный в романтической балладе мотив русалки, но переведенный в реальный жизненный план: русалка превращается в очаровательную контрабандистку. Лермонтов нарисовал в образе контрабандистки глубоко симпатичный ему тип характера, в котором нет безразличия к жизни, равнодушия, зато много сил, энергии, страстности, воли. Такой характер помогал Лермонтову выявить качества своего главного героя и передать мечту о сильных и цельных людях, способных к борьбе. Правда, контрабандисты в “Тамани” не вступают в борьбу с обществом во имя каких-то высоких идеалов, но они вольны, далеки от всякой условности и фальши, “естественны” в противоположность фальшивым и высокомерным представителям пятигорской “знати”, с которой сталкивается Печорин в следующей главе. Вторая повесть, входящая в состав “Журнала Печорина”, “Княжна Мери”, разрабатывает тему героя того времени в окружении “водяного общества”, намеченную еще Пушкиным в “Путешествии Онегина”. В “Княжне Мери” Печорин выступает перед читателями не только как мемуарист-рассказчик (как в “Тамани” и “Фаталисте”), но и как автор дневника, журнала, в котором точно фиксируются его размышления и впечатления. Именно в этой повести наиболее глубоко показаны безысходное отчаяние, трагическая безнадежность Печорина, умного и одаренного человека, искалеченного средой и воспитанием. Изображение дворянского общества, с которым связывает Печорина происхождение и классовая принадлежность, имеет в романе существенное значение. В соседстве со “столичными франтами”, “московскими богинями” и “провинциальной знатью” ярче выступает незаурядность, исключительность Печорина в той среде, в которой он вынужден находиться и действовать. Конфликт между обществом и Печориным показывает непримиримость его ко всем устоявшимся традициям “света”. Правда, в романе изображен не столичный свет, а “водяное общество”. Но Лермонтов показывает, что в сущности принципиального различия между ними нет, а пестрота и случайность образовавшегося на водах общества позволяют автору ярче выявить совершенное одиночество Печорина, равно чуждого и знатной московской княгине Лиговской, и небогатому юнкеру Грушницкому, и драгунскому капитану. Ключом к идейному замыслу “Фаталиста” — последней новеллы “Героя нашего времени” — является монолог Печорина. Размышления Печорина в этом монологе как бы подводят итог всему “Журналу Печорина” и даже роману в целом. Вольная натура Печорина влечет его к деятельности, к борьбе. Но герой нравственно не готов еще к тому, чтобы восстать против действительности, против веками складывающихся устоев светского общества. Потому-то Печорин так беспощадно бичует себя, презирая своих современников за мелочность их существования, хотя и сам не служит высоким целям, увлекается “приманками страстей пустых и неблагодарных”. Бесцельность существования, духовная опустошенность приводят к тому, что он становится “лишним человеком в обществе”. Роман Лермонтова прочно вошел в историю русской реалистической прозы и во многом определил развитие русского классического романа. Лермонтов в “Герое нашего времени” в пяти повестях: “Бэла”, “Максим Максимыч”, “Тамань”, “Княжна Мери” и “Фаталист”, связанных единым внутренним сюжетом, раскрывает образ Печррина — героя своего времени. В пяти этих повестях раскрывается перед нами “совершенство реального, мудрого, высокого по стилю и восхитительно благоуханного искусства”, — как писал о романе А. Н. Толстой. “Герой нашего времени” вместе с “Евгением Онегиным” и “Капитанской дочкой” А. Пушкина положил начало развитию русского социально-психологического романа, явился общественно значимым событием в истории русской литературы.
Тем временем:
... - И что это на них нашло? - пробормотал Билл, задирая голову, чтобы получше разглядеть гору. "Королева Мэри" выглядела так, как он привык ее видеть в это время года: обложенная снегом, словно ватой, у вершины, где склоны теряются в облаках; украшенная посередине, как эмалью, пятнами мха, пучками зеленоватой травы вперемежку с серыми плешинами камней; сплошь заросшая папоротником внизу, на отрогах плато, - этого восьмисотметрового скалистого цоколя, изрезанного горными потоками, который служил ей фундаментом на береговой полосе земли. Гора от моря до облаков, от подводных прибрежных скал до самых уступов кратера, где в базальтовом чане лежало незамерзающее озеро с иссиня-черной водой, - мало кто из островитян мог похвастать, что любовался им в погожие январские или мартовские деньки, - никогда не казалась столь крепкой, неколебимо спокойной. - Отец, ты что-нибудь чувствуешь? - спросил Ральф. - Чувствуешь дрожь в ногах? - Да, - ответил Нед, - похоже, лавина идет. В топоте бегущих животных и грохоте камней, выбитых из горных троп тысячами копыт, все ощутимее различался какой-то смутный гул. В свой черед и птицы - не только альбатросы и крачки, но и зяблики с дроздами, - громко хлопая крыльями и крича, пулей взмывали с горы; одни парили высоко в небе, другие исполняли какой-то стремительный, ослепительный танец белых крыльев, метаясь среди прибрежных камней. И вдруг произошло неожиданное. - Ложитесь! - крикнул Нед, толкнув сыновей на землю. Но сам остался стоять как завороженный. Громовой удар, потрясший холм, сменился чем-то вроде стука молота о наковальню, треска раздробляемого камня, перешел в неясный гул, который менее чем через минуту угас, подобно тому как затихает перестук колес удаляющейся двуколки. - Так вот оно что! - прошептал Нед, не смея себе поверить. Поползли осыпи; там и сям срывались обломки скалы. Нед, верный своей догадке, обманутый сорока годами отношений со строптивым морем и смирной землей, принял следствие за причину. Разве в обвалах после ураганов и ливней одной давней зимы - его бабка, старая Дороти, уверяла, что не припомнит второй, такой же суровой, - было что-нибудь необычное? Эти обвалы никогда не спускались далеко вниз...
