... Скаты холмов, обращенные к
югу, начинали желтеть и мокнуть; лощины наполнялись водою; кое-где даже
показывалась земля, усеянная камнями. Этим, впрочем, и ограничивались
признаки наступавшей весны: на проталинках не видно было покуда ни
жаворонка, ни грача - первого возвестника тепла, первой хлебной птицы;
землей еще не пахло...
Безнадежное состояние сосновской дороги действовало различно на двух
путешественников. Мальчик, бежавший в некотором расстоянии от старика,
кричал, свистел, производил отчаянные скачки, умышленно заползал в лужи и
радостно бил ногами в воде. Старик был не в духе. Он также приплясывал в
лужах; но это приплясыванье выражало скорее явную досаду, нежели радость:
каждый раз, как лаптишки старика уходили в воду (а это случалось
беспрерывно), из груди его вырывались жалобные сетования, относившиеся,
впрочем, более к мальчику, баловливость которого была единственной причиной,
заставлявшей старика ускорять шаг и часто не смотреть под ноги. Но мальчик
не обращал, по-видимому, внимания на жалобные возгласы преклонного своего
товарища; казалось, напротив, он еще усерднее принимался тогда шмыгать по
лужам.
- Ах ты, окаянный! - кричал старик, и всякий раз с каким-то бессильным
гневом, который походил скорее на жалобу, чем на угрозу. - Ах ты, шавель ты
этакая! Ступай сюда, говорят!.. Постой, погоди ж ты у меня! Ишь те!..
Постой! Постой, дай срок!.. Вишь, куда его носит!.. Эхва!.. Эхва, куда
нелегкая носит!.. Чтоб те быки забодали... У-у... Ах ты, господи! Царица
небесная! - заключал он, ударяя руками об полы прорванной сермяги.
Мальчик останавливался, устремлял на спутника пару черных лукавых глаз
и, выкинув совершенно неожиданно новую какую-нибудь штуку, продолжал бежать
вперед по дороге...
|
